Разделы
Андреевский вестник
Главная
История
Храм-Музей
Архипастырь
Преподаватели
li.gif (59 bytes) Журнал
Правила приема
Летопись
Наши координаты

Одесса 65038,

Маячный переулок, 4

Тел. (048) 746-88-71, 746-83-94

Тел./факс: 746-35-85

Пишите нам
seminary@ukr.net
Хост

 

ЖУРНАЛ

АНДРЕЕВСКИЙ ВЕСТНИК

 


 

  

БЛИЗКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

 

Протоиерей Александр Кравченко,
Магистр богословия (+2005)

    Как-то мой ученик, ныне митрофорный протоиерей, также в годах произнес: «Посмотрел на фотографию выпуска нашего курса и с сожалением увидел, что все мои преподаватели, кроме вас умерли». Что мне было на это ответить? Может быть, успею перед вратами в вечность рассказать через свое видение некоторые аспекты нашего общего жития в славной Одесской Семинарии.
    В это одно из немногих духовных учебных заведений Русской Православной Церкви я пришел по окончании Московской Духовной Академии в 1956 году на должность преподавателя, согласно определению Учебного Комитета при Священном Синоде.
    В Одесской семинарии, да и в епархии сменилось руководство. Встретили будущего преподавателя более чем прохладно. Свободных предметов не оказалось, нашлось место помощника инспектора, т.е. воспитателя, и то после указания из Учебного Комитета. Но не в этом дело. По зрелом размышлении понималось, что науку послушания надо постигать с азов. Итак, я в alma mater, располагающейся тогда в помещении бывшего Пантелеимоновского подворья Афонского монастыря. Среди преподавателей семинарии до 1961 года попадались колоритные личности. Прежде всего, скользкий дипломат ректор, протоиерей Иоанн Сокаль, пришедший на смену бывшему «рубахе-парню», казалось, умному и открытому «архангельскому мужику», как он себя называл (прилагательное к мужику могло варьироваться в зависимости от собеседника), – протоиерею Василию Кремлеву. Протоиерея Сокаля, ставшего епископом, сменил в должности ректора благостный, умный и сердечный протоиерей Николай Концевич из Киева. Это был истинный богослов, душевный преподаватель. Под его окормлением семинария вновь обрела звучание рассадника духовного просвещения и евангельских начал. Жаль, что рано призвал его Господь к Себе. Хоронили отца Николая, неся гроб с телом приснопамятного на руках от семинарии до II христианского кладбища. Много народа собралось. Все любили благочестивого батюшку, поистине «мужа апостольского». Это были последние церковные похороны в Одессе, столь известные и всенародные: замаячил на горизонте 1961 год, начало разгула жестокого гонения на Церковь, пока же Семинария благоустраивается. К единственной ее столовой, где было довольно скученно, присоединяется еще одна на первом этаже, расширилась библиотека за счет добровольных поступлений и щедрости покойного Архиепископа Никона. В ее стенах еще витают слова, произнесенные мудрым кормчим церковного корабля. Видные иерархи, искренние пастыри, окончившие Одесскую Семинарию, образовали сонм, славящих слово Божие, неся миру свет Христовой Истины. Попадались и плевелы, но таких было ничтожно мало. Если укажут, что и Миша Денисенко окончил Одесскую Семинарию, а стал ныне возмутителем спокойствия, именуя себя «патриархом» Киевским Филаретом, но не всегда таковым он был. Помнится молодой иеромонах Филарет, пом. инспектора Московской Духовной Академии, несколько угловатый, застенчивый и, вероятно, искренний. В тигле времени перемешались его достоинства, семейные неурядицы, испытание высокими должностями, вознесение на высокий амвон.
    Среди преподавателей того времени запомнился инспектор семинарии Монахов Михаил Николаевич. Кстати, искони в духовных школах знали и понимали значение слова «инспектор» (лат. inspectio–осмотр, надзор за правильностью действий), ведавшего преимущественно вопросами дисциплинарного порядка и являвшегося «правой рукой» ректора. За спиной хорошего инспектора ректору было покойно!
    Как инспектор Монахов был превосходен своей выдержкой, образованием (к сожалению, формально лишь юридическим), безукоризненной требовательностью к себе. Михаил Николаевич превосходно знал церковный устав, был настоящим старостой в единственном, не закрытом безбожной властью Свято-Димитриевском кладбищенском храме перед войной 1941-45 гг. В храме не было священников: всех арестовали. Скорбные верующие под окормлением Михаила Николаевича служили обедницы. Даже причаститься верные Христу не могли: таинство евхаристии может совершить только иерей или епископ.
    С Михаилом Николаевичем мы нашли понимание быстро. Несмотря на замкнутость в вопросах его личной жизни, с инспектором было легко трудиться. До последнего его времени на этой земле никто не бывал у Монахова дома. Выяснилось, что жил наш инспектор на недалекой Пересыпи, в старом домике, где снимал крохотную комнатку, обставленную совершенно убого. Кровать, стол, стул и книги. В семинарии инспектор появлялся вальяжным старцем с аристократическими (или барскими) манерами, в тщательно выглаженном костюме. Примечательный был человек и завещал похоронить себя в подряснике, как чтеца Русской Православной Церкви.
    Еще одна колоритная фигура – Семен Васильевич Зубков. В летах, грузный, казалось, флегматичный и неожиданно взрывающийся смехом, доброй шуткой. Преподавал церковно-славянский язык. Оценкой для лодырей была бесподобно произносимая «колбаса» – так он именовал единицу, которой отличал нерадивых. Удачный ответ всегда награждался конфеткой. Для довольно зрелых годами учащихся семинарии это было не лакомством, а особым поощрением. Зубкова семинаристы любили, и прозвище ему было «ковбаса», но, вероятно, с приятными ассоциациями.
    Приятен был во всех отношениях протоиерей Иаков Брюховецкий, служивший в незакрытой еще тогда Казанской церкви на Пересыпи. Добросовестный священник, тихий и скромный, любивший повторять: «А у нас в Слободзее». В этом уютном молдавском селе он долгие годы служил. Уютным он и запомнился.
    Невозможно, говоря о протоиерее Брюховецком, не упомянуть его сына, фронтовика Сергея Яковлевича, бывшего в семинарии несколько лет экономом (завхозом). Если отец Иаков был худ, то Сергей Яковлевич весьма грузен, тяжело дышал, а одна рука была изуродована разрывной пулей немецкого снайпера. Фронтовые хирурги сотворили невозможное, и покалеченная рука не выглядела особенно ущербной. Сергей Яковлевич в молодости играл хавбеком одной из одесских команд, был изящен, с густой шевелюрой. Страсть к футболу сохранил до конца дней. Смешным выглядел лысый отдувающийся толстяк на стадионе: совершенно озорной мальчишка. Никто и не знал, что Сергей Яковлевич кавалер славных боевых орденов и медали «За отвагу». Тихий и скромный, всегда вежливый добрейший человек. Бессердечные люди из финотдела так однажды поговорили с ветераном, что по дороге домой на Слободку он и умер. Сердце не выдержало.
    Не буду перечислять всех преподавателей того времени. Ограничусь одной фразой: все они были настоящими тружениками духовного просвещения, как и протоиерей Димитрий Дуцык, преподаватель греческого и латинского языков Андрей Иванович Семенец, выпускник дореволюционной академии Михаил Платонов. В семинарии появились и выпускники послевоенной Санкт-Петербургской (тогда Ленинградской) академии и среди них Игорь Яковлевич Тихановский, участник парада 1945 года на Красной площади. Из Московской Академии пришел иеромонах Леонтий Гудимов. Он станет через годы митрополитом Одесским и Херсонским. Сложная судьба была у этого светловолосого паренька: во время войны его большая семья проживала в партизанском крае, граничащем с Белоруссией. В один из страшных дней, кроме старшей сестры Антонины и Вани (так звали будущего Леонтия до пострижения в монашество), родители Ивана, братья и сестры были расстреляны эсэсовской зондеркомандой. Ваня спасся, выпасая недалеко от родного села кормилицу-буренку. Выходили Ваню монахи Глинской пустыни. Описывать его послужной список не буду. Прибыл в семинарию иеромонах Леонтий на год позднее моего назначения – в 1957 году на должность помощника инспектора. К тому времени я освободился от этого послушания, получив возможность преподавания без начал администрирования. Лето обещало быть свободным от послушания, так и оказалось. С Леонтием были близки еще по Одессе, а затем и по Духовной Академии. Летние месяцы 1957 года заполнили пребыванием вдали от городского шума и суеты на пустынном морском бреге, между Одесской и Николаевской областями. Туда мы приезжали вдвоем на бывшей тогда в нашей семье «Победе» на целый день, прихватив немудреную снедь.
    В семинарию приходили новые преподаватели. «Старцы» уступали им место, уходя в обители Неба. Скромно похоронив Михаила Николаевича, нашего инспектора, встретили нового инспектора (вначале-то игумен Сергий Петров прибыл как помощник инспектора), сравнительно молодого игумена. Он прибыл к нам из Ельца, предварительно окончив Московскую Академию и немногих лет преподавания в другой семинарии. Пройдут годы, игумен станет митрополитом. Митрополит Сергий был достаточно эрудированным, мыслящим, а главное – церковным человеком. Церковность унаследовал от матери. Когда она умерла, митрополит рыдал, прислонясь к моей груди, повторяя одно слово: «осиротел». Прекрасно чувство такого понимания. Обе мои хиротонии – диаконскую и иерейскую совершал Владыка Сергий. Вечная память митрополиту Сергию. Мы старались быть друг с другом верными во всех словах своих и придавать им твердость клятвы.
    Сегодня мы вступаем в шестидесятые годы XX века. После кончины приснопамятного протоиерея Николая Концевича, ректором семинарии назначается определением Патриарха и Священного Синода (так полагается) игумен Сергий Петров с возведением в сан архимандрита, А.Н. Кравченко становится секретарем Правления Семинарии указом правящего архиерея – митрополита (тогда еще архиепископа) Бориса.
    Пришло время исполнения обязанностей инспектора с совмещением секретарства. Хлопотно, но интересно. Семинария благоустраивалась: появилось дополнительное помещение, где разместились вольготно столующиеся учащие и учащиеся, прекрасная баня, оборудованная в подвальном помещении. Можно было не ударить лицом в грязь перед высокими делегациями, нас посещающими от «Восток Солнца до Запада». Благоустроили аудитории, появились новые кабинеты администрации и преподавательская. Приезд Александрийского Патриарха Христофора был апогеем нашей «презентации». Патриарх с трудом передвигался. На третий этаж нашего помпезного здания, в храм, его подняли на руках, в кресле, наиболее дюжие семинаристы.
    Это не летопись семинарской жизни, а отдельные вехи, некоторые события, что запомнились. Архимандрита Сергия хиротонисали в Москве во епископа с оставлением в должности ректора и временным управлением обширной Одесской епархией, т.к. митрополит Борис исполнял и должность экзарха в США и долгое время пребывал там.
    Епископа Сергия встретили торжественно. Апофеозно при встрече выглядел портрет архимандрита, на котором доморощенный художник-семинарист изобразил панагию, иконку Богоматери – знак архиерейского достоинства. Первыми иподиаконами у нового архиерея были милые юноши, пришедшие к нам после «слияния» с остатками Киевской разгромленной режимом семинарии. Их имена Петр Судакевич и Алексей Саввин. Первый истинный живописный, степенный украинец, второй живой и подвижный липецкий русый юноша. Петя Судакевич примет впоследствии монашество, окончит Московскую академию, будет заведовать академическим музеем, затем переедет в Киев на должность управделами Экзархата. И вновь Одесса, где он будет наместником Свято-Успенской обители, архимандритом Павлом. Стройный, красивый Алеша Саввин станет через многие годы митрополитом Одесским Агафангелом. Течет вода жизни и перемен.
    Через год ректорства в архиерейском сане епископ Сергий получит назначение на Воронежскую кафедру. Я чуть было не поехал вслед за ним вместе с молодой женой на должность секретаря Епархиального Управления. Чреда ректоров пройдет за краткое время в годы моего инспекторства, не придется обживать комнаты в Воронеже. На смену епископу Сергию придет ректором однокашник по МДА и спутник по очарованному берегу архимандрит Леонтий Гудимов. Радостен был союз ректора и инспектора, коим я оставался, но горестен 1961 год, когда вся семинарская семья покидала насильно красу и гордость не только нашего города–Пантелеимоновское подворье, где располагалась духовная школа. Теперь мы знаем историю переселения целых народов в необъятной стране. Что стоило провести операцию по переселению «отдельно взятой семинарии». Метод использовали испытанный. В один день, продолжавшийся до поздней ночи все движимое имущество автомашинами перевезли и свалили в полуразрушенном сарае (все, что осталось от бывшей монастырской гостиницы на Большом Фонтане) и прилегающем дворе. Указанием властей мы не могли взять с собой из здания, охраняемого враждебным нам законом (или беззаконием) даже унитаза. Через несколько часов после нашего отъезда неведомые личности сделали это за нас, вплоть до отдирания облицовочной плитки в блестевшей чистотой и современным оборудованием семинарской бане.
    Когда-то бедные израильтяне плакали о потерянной для них земле обетованной. Они вешали свои органы (музыкальные инструменты) на прибрежных кустах чуждой им реки в Вавилоне. Замолкли песнопения. Мы находились на берегу почерневшего в этот день близкого и, казалось, родного Понта Эвксинского (Черного моря) и не знали, с чего начинать новое бытие. Тускло светила одинокая электрическая лампочка, неверный свет луны, мертвенно пробиваясь сквозь тучи, лишь подчеркивал горестность нашего положения. Кто-то разжег костер на пустом участке двора, куда пошел оставшийся мусор от бывших до нас хозяев-разорителей. Отблеск желто-красных пламенных язычков пробегал по поникшим фигурам и лицам современных Теуцулов (Теуцул в начале XIX века был владельцем этих земель). Скорбно. Но звук близкого церковного колокола возвращал нас к жизни. Всходило солнце нового дня, а с ним возрождалась жизнь. У нас не было строительных механизмов. Все необходимое делали вручную, даже котлован для котельной немногие наши воспитанники выкопали лопатами. Египтяне возводили пирамиды, мы в кратчайший срок сумели сделать немыслимое: начали новый учебный год в сентябре. Небольшой двухэтажный корпус восстал из разрухи, классные аудитории, немногие кабинеты были уютны и сияли чистотой. Мы водрузили наши святыни, как знамена, на подобающих местах. Молебном начинали новый учебный год в монастырском храме. Придет время, мы прирастем новыми строениями, актовым залом, просторными, светлыми и высокими аудиториями, а главное: у нас появится храм. Он не будет столь великолепен, как поруганный Пантелеимоновский, но он возникнет из нашего церковно-археологического музея (иконы в него собирали со всей страны, из всех епархий. Это были доброхотные пожертвования) и будет носить по нашей семинарской традиции имя первого просветителя Отечества святого Апостола Андрея Первозванного.
    В семинарии существовала еще одна добрая традиция: мы вывешивали в коридоре учебного корпуса портреты-фотографии своих ректоров, а потом и инспекторов, как и фотографии-виньетки выпускников. Сама история нашего учебного заведения взирала на приходящих. Мы гордились портретом первого ректора ОДС славноизвестного мужа науки, востоковеда, археолога, ученого, члена-корреспондента многих европейских университетов архимандрита Порфирия Успенского. Он начинал добрую плеяду. По поводу портретов ректоров. Прибыл к нам назначенный новый (давно знакомый) ректор. Торжественная встреча в небольшом фойе (было это уже в Маячном переулке, 4). Старейший член преподавательской корпорации протоиерей Димитрий Дуцык (ныне покойный) произносит речь, обращенную к ректору, которую завершает словами: «Мы Вас прибьем и повесим!» Комментарии излишни. Еще один эпизод из «портретомании». Один из преподавателей, хороший человек, но совершенно далекий от Церкви (преподавал историю и Конституцию СССР и был рекомендован уполномоченным Совета по делам религий) в новом семинарском актовом зале преподнес сюрприз: вывесил портреты Ленина, Карла Маркса и Энгельса (вероятно подсказали «добрые дяди»). Приходим и зрим: на одной стороне портреты Первоиерархов Церкви и одесских святителей, на другой вышеперечисленная братия. Попробуй, сними. Все-таки «основоположников» убрали, а портрет основателя первого в мире социалистического государства долго висел, вызывая недоуменные вопросы всех без исключения иностранцев, а ответы гидов тоже были самые курьезные. Особенно запомнилось объяснение одного из семинарских преподавателей по поводу снятия крестов на храме, тогда уже бывшей семинарии. Лукавые совопрошатели из зарубежья были замечательно осведомлены об открывшемся гонении на Церковь, но как не спросить по поводу «красующихся» почти на привокзальной площади куполов без венчающих и утверждающих символов христианства – крестов (тем более в первые месяцы спилили массивные кресты, кстати их так и не нашли впоследствии и заменили более «жидкими», и оставили полумесяцы, посчитав за некое основание. Пантелеимоновский храм долгое время пребывал в «мечетях»). На вопрос о крестах протоиерей Василий Бадьор (кстати изумительный человек и отличный преподаватель) ответствовал: «Кресты сняли позолотить». Это изречение вошло в историю.
    Упомянув о чреде ректоров, не назвал их имен, а они весьма славны. На этом высоком посту в Одесской семинарии за краткое время от 1961 до 1967 года пребывали: Архимандрит Феодосии (Дикун), архимандрит Антоний (Мельников), протоиерей Михаил (Варжанский), архимандрит Владимир (Сабодан). О каждом из них можно сказать многое. Все они внесли доброе начало в историю семинарии. Совершенно кратко. С архимандритом Феодосием, уже с юности смиренным и стойким православным христианином, 3 года прикасался к одной «alma mater» – Московской Академии. Наши скромные ложа пребывали в одной большой спальной комнате на 30 человек. С 5 часов утра ежедневно до лекций скромный черненький юноша, родом из одной западной области Украины, пребывал в Лаврском храме на молитве. Усидчив и трудолюбив был исключительно. Умер митрополитом, Аксиос, т.е. достоин. Архимандрит Антоний Мельников –эрудит, книголюб, богослов. Умрет митрополитом Санкт-Петербургским, председателем богословской комиссии нашей Церкви. Протоиерей Михаил Варжанский приехал в семинарию вдовцом из Берлина, где проходил церковное послушание. Жену на его глазах, походя, убили эсэсовцы во время войны. Замечательный педант отличающийся не только чрезмерной аккуратностью и соблюдением внешнего порядка по отношению к другим, но поистине спартанской (правильнее христианской) требовательностью к себе. Честный и глубоко порядочный. Его не все понимали за внешнюю сухость и самодисциплину, настоящий священник. Умрет архиепископом Виленским и Литовским. В его бытность в Вильнюсе был у него со своей женой три дня совершенно «по случаю». Утвердились в мысли, что и там архиепископ показывает всем пример аскетизма и высокой порядочности, утверждаясь деяниями славноизвестных Виленских мучеников.
    Архимандрит Владимир Сабодан даже в кратком описании не нуждается. Он – глава Украинской Православной Церкви Московского Патриархата, Блаженнейший митрополит Владимир. Запомнился не только как ректор семинарии, но и как первый ученик на своем курсе. Звали его тогда Виктором. Произошел у меня с ним в то время случай. Звонит ко мне, как преподавателю Основного Богословия митрополит Борис и вежливо просит принять зачет у своего иподиакона Вити Сабодана, который по всем предметам имеет оценку «отлично», лишь по Основному Богословию «хорошо». Приятно исполнить такую просьбу, высказанную самым учтивым образом. Подготовился вопрошаемый превосходно. Все остались довольны. Через годы, будучи Ректором МД Академии, архиепископ Владимир пригласил меня с Наталией Петровной, моей женой, на защиту своей магистерской диссертации. Защита прошла блестяще, а диссертант по отношению к нам запомнился более чем радушным, милым, добрым и простым человеком.
    Самые добрые чувства ассоциируются с преподавателем пения в семинарии Николаем Георгиевичем Вирановским. «Сын царского генерала», – так он писал о себе в анкетах. Видно понимали, как шутку «сведущие» люди, и Николай Георгиевич избежал суровых кар режима. Это был самородок, гранивший себя всю жизнь алмаз стал бриллиантом и засверкал изумительными лучами дирижерского и певческого таланта. Сведущие люди говорят о его таланте как композитора. Добрейший и искреннейший человек на спевках становился деспотом. Но он изнурял и себя, весь отдаваясь искусству церковного пения. Еще одна черточка запомнилась из его биографии: он обязал себя каждого из знаемых, а порой и малознаемых людей провожать в «жизнь вечную», воспевая Богу трогательно и искренне о упокоении усопших. В те годы, когда в Одессе оставалась действующей одна кладбищенская церковь, был в ней псаломщиком. Не убоялся.
    С именем Николая Алексеевича Полторацкого, преподавателя французского языка и истории Русской Церкви, связана эмиграция. Многие тени прошлого витали над его головой. Участник французского Сопротивления, способный переводчик, стилист. Многое мог бы написать о исторических лицах, с которыми ему довелось встречаться в Париже, куда мальчиком был вывезен родителями в первую волну эмиграции. Бунин и Кутепов, цвет российской аристократии, был ведом ему не понаслышке. Николай Алексеевич был интересным собеседником, чрезвычайно общителен, знал «всю Одессу», бывал на различных встречах, но ничего не оставил написанного, вероятно, подспудно страшился, если не за себя, то за близких. О нем собирались снимать телевизионный фильм, но, как обычно, не успели. Это «старая гвардия».
    Из пришедших по окончании ЛД Академии отмечу Игоря Яковлевича Тихановского, участника парада Победы в 1945 году на Красной Площади. О своих фронтовых заслугах никогда не говорил. Грозился оставить воспоминания, но не получилось. Преподавал толково, был ершист.
    Из Московской Академии перешел в Одессу небольшой человечек, родом из Белоруссии, Авенир Матвеевич Осипович. Недолго пробыл у нас. Неожиданно умер. Только что сидели с ним за полуденным чаем в комнате для приемов (так роскошно нами называлась обыкновенная комната), вышел из-за стола, не успел дойти до места обитания в этом же коридоре, упал и более не встал. Апоплексический удар. Молодой человек, доцент Академии, был трудолюбивый до невероятного. Потом мы узнали, что многие кандидатские работы для незадачливых студентов-заочников Академии он шлифовал. Жаль, что талант свой не развил: не хватило отпущенного Создателем времени.
    И Тихановский умер внезапно. Оказывается был страстным любителем-электромонтером, и все окрестные жители обращались к нему за бескорыстной помощью. Помогал всем, а убило его неосторожное обращение с собственным телевизором. Его починил, а себя погубил, так и нашли мертвого возле работающего телевизора.
    Особо отмечу Петра Михайловича Кирпиянского. Вместе с ним просидел за одним столом в академической аудитории 4 года. У нас были длинные столы на четыре человека. Сидели рядком с Петей и в трапезной.
    По окончании академии «распределили» нас в разные семинарии. Когда из всех периферийных духовных семинарий осталась одна Одесская, удалось «дядю Пету», как назвали его мои маленькие дети, увлечь преподаванием в Одессе. Петр Михайлович был прирожденный регент (в его-то «десятке» пел и я в академии. Суров был наш регент). Добрейший и милейший человек всего себя отдавал церковному пению и такому сложнейшему организму, как семинарский хор, где постоянна «текучесть» певцов. Только вырастет как солист то или другое дарование, уже и семинарию закончил. И так каждый год. Измотанным приходил «дядя Пета» со службы, пил чай и становился тем же веселым человеком, с громовыми раскатами смеха. Петр Михайлович был убежденным холостяком, бесподобным «чистюлей». В его небольшой комнате в общежитии для одиноких преподавателей (сумели мы создать со временем и такое) было уютно и нарядно. Семинария лишилась его, потому что в Пятигорске у «дяди Петы» была младшая сестра, и он считал своим долгом опекать ее. Последнее время был регентом в Батуми. О его кончине получил извещение телеграммой от опекаемой. На мое письмо сестра не ответила. Повторил. Безрезультатно. Что сестре до наших отношений?
    Заметный след в истории семинарии настоящего времени оставил Валентин Васильевич Радугин. Коренной москвич. По окончании Московской академии преподавал в Минской (Жировицкой) семинарии. Последний уходил из ее опустевших стен после насильственного закрытия, став «притчей во языцех» у инакомыслящих. Прекраснодушный человек и настоящий педагог. Работал над собой постоянно, многосторонний историк, вникающий глубоко в вопросы философии и искусства. С ним было интересно, и мы подружились. Надеюсь, сохраняем чувство понимания до сего дня, когда он стал уважаемым протоиереем, настоятелем одного из известных московских храмов, доцентом Московской Академии.
    Протоиерей Борис Шишко появился в семинарии в почтенном возрасте. Он был определен к нам инспектором, когда я стал ректором. Вначале наши отношения были теплохладны: не вписывался он некоей высокомерностью и хладностью чувств в наши пенаты. Может быть, и указание некое от вышестоящих «доброжелателей» получил. Но вскоре обмяк характером, да и проинспекторствовал всего два года. Приобрел в Одессе небольшой домик. Преподавал в семинарии до конца своих дней, продолженных Господом до 90 лет. Память сохранил превосходную, Священное Писание Нового Завета, что преподавал, знал изумительно, только слух подкачал к концу жизни. Преподавал в семинарии и после того, как я расстался с ней. Неизменно «бил челом» – так передавал старомодно-шутливо свои приветствия низверженному ректору. Жалко было слышать, что старцу приходилось все делать по дому самому, вплоть до обогрева жилища. Покоится протоиерей Борис Шишко ныне на монастырском кладбище. Перед смертью иссох весь, стал маленький, но дух был крепок.
    Семинария с годами и на пустынном некогда бреге приобрела свое лицо истинного рассадника духовного просвещения, преимущественно для Украины и Молдавии. Это не значит, что в нее не поступали аборигены Сибири, Урала, центральных областей России, но их было гораздо меньше. Быстрая смена ректоров говорит лишь об одном: Церкви необходимы архипастыри, тем более в страшные дни «ползучего» гонения на нее в правление Хрущева и его присных. Почему ползучего? Как будто бы нет арестов священников и епископов, гласных обвинительно-показательных процессов, но взрываются повсюду храмы, в лучшем случае закрываются под предлогом: «нет верующих», слабовольных священников провоцируют, угрожают, принуждают писать отречения, в некоторых епархиях остается два-три десятка церквей. Скоро наступит время, обещанное нынешним кормчим КПСС, когда все жители страны получат по отдельной квартире и увидят «последнего попа». В то же время нельзя терять лицо перед заграницей. Едут наши ректора в зарубежные представительства Русской Православной Церкви и достойно представляют ее. Всего полгода ректорствовал архимандрит Леонтий и отбыл в Ливан и Сирию. Архимандрит Владимир пробыл долее. Добрый и способный архимандрит также был замечен и, несмотря на собственное противление, отбыл за рубеж, где был на престижных и сложных участках церковной дипломатической деятельности.
    Отбыл от нас в пределы Литвы бывший два года ректором протоиерей Михаил Варжанский, став изволением Святейшего Патриарха Алексия и Священного Синода епископом и даже сразу же архиепископом. На торжественном приеме у Святейшего, находившегося тогда в своей резиденции в Одессе, был зачитан указ о возведении хиротонисанного в чин архиепископа. Скромный архимандрит Феодосий (Дикун) также был хиротонисан и покинул нас. Иеромонах Агафангел (Саввин) был назначен на должность ректора, возведен в сан архимандрита. Молодой ректор был энергичен, птенец нашего семинарского гнезда, бывший иподиакон епископа Сергия. Архимандрит Агафангел был многолетним ректором. За это время подул теплый ветер перемен. Семинарии «власть предержащими» отпускалась большая квота (с лат. quot–сколько), т.е. допускаемая норма принимаемых в первый класс школы. Дошло ведь до трагического: не более десяти, а в один «тоскливый» год вообще прекратился прием документов (нескольким подавшим таковые было велено возвратить их по месту проживания. Нелегкую эту задачу-крест взял на себя архимандрит Леонтий.) И у нас Новый год начался без первого курса (класса). Будущее виделось ясно: через два года ждало закрытие. Спас Святейший Патриарх Алексий (Симанский), приславший несколько учащихся из Сергиева-Посада (тогда Загорска) из Московской Духовной Семинарии. Так в Одесской Семинарии в середине учебного года появился первый курс. Местные «властители дум и душ» были крайне раздосадованы: их рапорт о закрытии зловредного рассадника в недалеком будущем оказался преждевременным. Вскоре наша квота по приему абитуриентов выросла (abituriens–собирающийся уходить – выпускник среднего учебного заведения, поступающий в вуз). Выходит, подспудно семинарию воспринимали светские, как высшее учебное заведение. Можно и так рассматривать, тем более, что абсолютное большинство поступающих имело среднее, а то и высшее гражданское образование. Но так как в системе духовного просвещения есть академия, то в своих недрах мы считались средним учебным заведением. Это доставляло многие хлопоты, например, обязательный призыв в армию (что с удовольствием проводили военкомы) наших студентов-допризывников. Мы вышли из положения: большинство учащихся проходили до поступления военную службу. Интересно, что все призванные в армию семинаристы возвращались для продолжения образования к нам сержантами или ефрейторами, «отличниками боевой и политической подготовки». Семинария принимала отныне до 30, затем 40 человек, да и «кандидаты» на поступление существовали. Они пополняли редевший состав, и обычно мы выпускали столько, сколько принимали. Маленькие хитрости, много за ними бессонных ночей.
    Построили с помощью Хозяйственного Управления Московской Патриархии двухэтажный корпус. Всемерно содействовал заместитель председателя Управления приснопамятный Даниил Андреевич Остапов, претерпевший затем от режима. Ему бы мемориальные доски многие монастыри, да и наша семинария должны поставить, но и духовная власть, боясь всесильного «ока государева» гнала несчастного. Если посмотреть с государственной стороны: сколько спас Остапов государственных ценностей от разрушения и исчезновения. У нас появился не только новый двухэтажный, по сути трехэтажный корпус, где разместились классы, кабинеты, общежительные комнаты и комнаты для преподавателей, медицинская часть (изолятор) с кабинетами врачей, но и двухэтажный корпус актового зала, которым мы весьма гордились. Актовый зал и учебный корпус соединил надземный крытый переход. Придет время, и семинария еще больше расстроится (тогда в ней будут заниматься не 40 или 100, а 250 человек, откроется рассчитанная на 3 года регентская школа для девушек).
    Архимандрит Агафангел будет хиротонисан во епископа и возглавит Винницкую епархию. С этого времени промыслом Божиим и решением Святейшего Патриарха и Священного Синода протоиерей Александр Кравченко будет ректором.
    Внешнецерковные связи Одесской семинарии начались давно, но особенно расширились в 60-70 годы. В иной день семинарию не только посещали, знакомились, но и располагались в непосредственно близком монастыре, да и в наших скромных помещениях несколько делегаций одновременно. Привелось быть секретарем Епархиального Управления и одновременно инспектором семинарии, да еще ответствовать в приеме и сопровождении делегаций. Сегодня с содроганием вспоминаю это время. Такую моральную и физическую нагрузку долго не выдержать. Особенное внимание уделялось высоким гостям. В те времена всех прибывших из-за рубежа встречали с немыслимым пиететом (с лат. pietas – благочестие, глубокое уважение). Это было тем, что восполняло недостаточный комфорт отнюдь не «пятизвездочных» отелей, которые назывались архиерейская гостиница, монастырская, да и сама Патриаршая резиденция была скромной, по западно-европейским стандартам.
    Мы понимали, что встречи с зарубежными делегациями, пожалуй, единственная возможность представить себя в истинном добром свете перед миром. С нами отныне обязаны считаться и те, кому этого очень не хотелось: нельзя уронить престиж социалистической державы, вероятно, для таких мы и подобные нам (Санкт-Петербургская (Ленинградская) и Московская школы) были удобной ширмой, за которой можно было спрятать оголтелую сущность всегда воинствующего атеизма. Продолжалась же во все «доперестроечные» времена охота на будущих семинаристов: их «отлавливали» в поездах, домах, угрожали, предлагая взамен безболезненное поступление в высшие учебные заведения. Нашим абитуриентам приходилось уходить из дома, якобы на заработки, брать документы в сельсоветах на поступление в гражданские учебные заведения, скрывать не только свое желание быть в будущем священником, но и свою церковность. Это многострадальная история, о которой, к счастью, не ведают сегодняшние студенты духовных учебных заведений. Мы были фактически вне закона, т.к. не имели даже юридического статуса. Возведенные нами строения становились собственностью некоей государственной конторы, именуемой (уже и забылось) трестом коммунального хозяйства, сюда входили дачи и пляжи. Вероятно, мы были самые исправные «дачники» в этом хозяйстве, т.к. с нас брали постоянно налоги, высчитывая новопостроенные квадратные метры. Не говорю о бесчеловечном налоге, известных его статьях 18 и 19, когда преподаватель должен был отдавать большую часть своего заработка, заполняя налоговую декларацию, как «холодные сапожники».
    Прочь малодушие. Мы объединялись замечательным учением, идеей и верой. Этим все сказано. Перечислять делегации, побывавшие в семинарии, не стоит. Все это в архивах, документах, отчетах. Одно скажем: посланцы сотни стран, многие представители христианского вероисповедания видели плоды нашей деятельности. Не поступаясь на йоту (греч. iota – буква греческого алфавита), т.е. нисколько, православным вероучением, мы и из экуменизма (лат. oecumenicus – вселенский, греч. oikumene – обитаемая земля) желали извлечь добрые плоды. Даже «Словарь иностранных слов» за 1979 год, который по году издания никак нельзя назвать предрасположенным к Церкви, определяет экуменизм, как «движение к объединению христианских церквей, ставящее целью усиление влияния религии, ограничение роста атеизма...» Только малосведущие люди, а может быть, «зашоренные» могут совершенно не принимать экуменизм тех лет. Мы выросли настолько, что не нуждаемся в возможном разъяснении нашего исповедания? Или будем спокойно смотреть, как «раздирают хитон Христа» различные секты? Объяснять православное вероучение, спокойно разрешать недоуменные вопросы, опираясь на Священное Писание, Священное Предание, учение отцов и учителей Церкви – наша задача. Без встреч и знакомств не обойтись. Конечно, большинство делегаций были традиционно православны, но нас посещали также католики, протестанты, англикане. Кто же будет иметь дело и даже разговор на уровне делегаций с проповедующими человеконенавистническую или массовую нетерпимость псевдо-религиозными объединениями? Кроме того, у нас есть священноначалие, и делегации посещали Одессу по его благословению. Прием парламентских делегаций разных стран проходил в семинарии также на должной высоте: мы никогда не теряли достоинства, понимая, что представляем часть Церкви, основанной Христом и имеющей 2000-летнюю богословскую традицию.
    Не исключительно были торжественные встречи и приемы предстоятелей, глав автокефальных православных церквей и именитых иерархов, но также собеседования, конференции, «круглые столы» с «цветом» той или иной церкви, с церковной молодежью, будущим церквей. Юноши и девушки, прибывающие к нам из многих стран, представляли порой старинные университеты. Истинный букет ищущих знания издавал благоуханный аромат диспутов, утверждение символов и канонов. Лучшие университеты Германии и Англии, Франции и США старались достойно представить себя в нашей «alma mater».
    Мы не были брошены на произвол судьбы Отделом Внешних Церковных Сношений Московского Патриархата. При подобных конференциях специально Отдел, благословением Патриарха, присылал к нам опытных переводчиков и аппаратуру для синхронного перевода. Постепенно мы сами смогли осуществлять организацию довольно емких с содержательной программой конференций, членами которых были представители многих стран. Актовый зал семинарии видел многая и многих, тем более Одесса притягивала к себе особым очарованием.
    Одним из постоянных вопросов, что задавали приезжающие из зарубежья, был такой: «На какие средства вы существуете, и помогает ли вам государство?» Мы всегда честно отвечали: «Ни одним рублем власти не посодействовали, а существует Церковь за счет добровольных пожертвований верующих». Умалчивалось лишь то, что с нас еще взымали непосильные налоги. Что стоили только «добровольные пожертвования» храмов в «защиту мира». Складывалось впечатление, что без изымания «добровольно» немалых денег из храмовых касс мир давно бы находился в состоянии войны.
    Из преподавателей нового поколения помнится и протоиерей Николай Семенюк. Способный человек, хорошо проповедовал, имея почти феноменальную память. Сравнительно молодым окончил жизнь. Вначале он должен был уйти из семинарии, потому что являлся во хмелю, определили в Ильинский собор, где, если не запивал, мог украсить службу, а затем стал чем-то вроде псаломщика. Погубил себя. Таланты закопал. Прискорбно.
    Наступила возможность продолжить актовый зал и общежительный корпус пристройкой еще одного двухэтажного общежительного корпуса. Много было хлопот. Связались с некими, на первый взгляд, порядочными строителями. Оказались прохвосты. За дело взялся бывший тогда экономом монастыря архимандрит Виталий Гоенко. Основную подсобную силу составили семинаристы, среди них были и специалисты, которых также использовали. Через многие треволнения украсилась семинария еще одним корпусом, пожертвовав березками, сиренью и колодцем-цистерной – освобождали пространство. Мы занимали среди духовных школ отныне достойное место.
    Неожиданно скончался митрополит Сергий. По прошествии лет воздаю должное митрополиту Сергию, как человеку и архиерею, и вижу, что наносное ушло, остались в памяти светлые и радостные дни, часто трудные физически, но наполненные духовным содержанием, связанные с покойным Владыкой. Многолик и многообразен человек, но если в нем преобладает надо всем страх Божий, сливающийся с любовью к Творцу, долг чести, трудолюбие, то это основные вехи, по которым можно определить его путь. За каждой литургией поминаю имя покойного и восстают добрые воспоминания, он избрал правильный путь в жизни, ну а морщины, бывшие в наших отношениях (не рытвины же) временем сгладились совершенно.
    Пробегают некими всполохами памяти те или иные события, в которых принимал участие, люди, с которыми встречался, и вновь исчезают. Пожелтевшие фотографии дают возможность окунуться в струи быстротекущего времени, но чаше всего тот или иной сегодняшний эпизод, схожий с прошедшим, протягивает тонкую струну между прошлым и настоящим. Струна способна издавать звуки, и они то печальны, то радостны и вызывают улыбку.
    Преподаватель протоиерей Леонид Недайхлебов – выпускник современной Санкт-Петербургской (Ленинградской) Академии. Кстати, отец Леонид стал моим кумом, когда мы с женой воспринимали вначале его сына Александра (ныне Санкт-Петербургского протоиерея), а затем и дочь Наталию. Звезд с неба не хватал, но аккуратный и дисциплинированный был отец Леонид чрезвычайно. Гордился тем, что в армии был сержантом, еще более гордился, когда мы его по-дружески называли генералиссимусом. К концу жизни стал и настоящим ветераном прошедшей войны; юношей, оказывается, служил до армии в военизированной охране, что давало возможность по праву считаться ветераном. На приходе, где мы последние годы вместе служили, его любили и помнят до сих пор. Участлив был. Умер внезапно. Приехал в церковь, зашел в «братскую» – комнату при храме, успел позвонить по телефону, вызывая себе «скорую помощь», положил трубку, вздохнул, сел на диван и... умер. Похоронили на монастырском кладбище. Весьма прискорбно.
    Вспоминая преподавателей, нельзя обойти вниманием многолетнего духовника семинарии архимандрита Алексия Филозофа. Исключительной доброты и духовности человек, истый монах. Служил иеромонахом в церкви мучеников Адриана и Наталии, что на Французском бульваре, 46 в Одессе (тогда и крестовой церкви при Архиепископе Никоне), был духовником В.П. Филатова, несмотря на молодые годы. Служил в Свято-Александровском женском монастыре, а затем много лет являлся нашим «кондовым» семинарским духовником. Он ничего и не спрашивал, взглянет кротко своими голубыми глазами – ему всю ненужную духовную накипь и выложишь. Через него – Богу. Самый краткий путь. Совершенно земной человек, а вот поди ж ты: витает в эмпиреях Духа, несмотря на далекую от книжных мудрований жизнь. Многих приходилось ему выслушивать, часто и долго служить одному. И все на ногах. Образовался тромбофлебит, язвы. Ноги (он мне, как своему, доверительно показывал) чуть ли не до колен обугленные. Пришло печальное время, отняли их, чтобы спасти ценную для других жизнь. Отец Алексий лежал в монастырской больничке, чистенький, светленький, уменьшенный и... улыбался. Его вывозили на коляске, прогуливали, затем он уехал в другой монастырь, другую пустынь, возвратился на краткое время, несказанно обрадовав истинных ценителей высоты смирения и Духа. Уехал навсегда в одну из тихих монастырских обителей, где и умер. Вероятно, такими, как отец Алексий, были близкие по времени оптинские старцы. Связь времен была, есть и будет благодаря ниспосылаемым Господом людям, сохраняющим в себе незамутненным Образ Божий.
    Несколько строк об ушедших от нас довольно молодыми преподавателях – Иване Сорокине и Петре Еремине. Первый, обучаясь в Московской Академии, был свещеносцем (иподиаконом) у Патриарха Алексия Симанского. Живой и добрый человек, к каждому обращался «брат мой». Если попадалась сестра – сходило. Преподавал долгие годы Священное Писание Ветхого Завета, был в хорошем понимании начетчиком, т.к. превосходно знал предмет. Любил проповедовать в Успенском соборе, где священствовал после принятия сана. Может быть, проповедь отца Иоанна не несла в себе эмоциональных всплесков, но это уже черта характера. Как-то быстро ушел из жизни. И ему также вечная память.
    Петр Федорович Еремин по окончании С.-Петербургской (тогда Ленинградской) Академии возвратился в Одессу, где в свое время окончил семинарию. Прирожденный холостяк, замечательный хранитель семинарского церковно-археологического музея, знаток иконописи, добровольный староста семинарского храма, любил во всем порядок и идеальную чистоту. Всегда был при деле: то учебном, то хозяйственном. Семинаристы его любили, он же, как и Н.Г. Вирановский считал своим долгом быть на многих похоронах, знал Одессу и одесситов. Последние годы жизни нарушилась его нервная система. Посчитал себя больным и уложил в кровать в комнате при семинарии: своего жилья не приобрел, отдаваясь весь сестрам с несложившейся жизнью. Стоило многих усилий поднять его с кровати, внушить возможность читать лекции. Послушался и... жил. Потом мы расстались. Петр Федорович слег окончательно, некому было поднимать его к деятельной жизни. Его перевезли в городскую больницу, где он и умер. Семинарская церковь, особенно музей, потеряли бескорыстного, неутомимого труженика, сирые и вдовы лишились молитвенника у последнего земного пристанища – гроба.
    Из преподавателей старшего поколения в семинарии на 1999 год остался только протоиерей Николай Деснов. Пока писались эти строки, и он внезапно умер. Отпевали подобающе многие пастыри. О своей жене Наталии Петровне Кравченко, преподающей русский и английский языки говорить не буду, хотя она и преподает в духовной школе с 1967 года: во-первых, не старшего поколения, во-вторых, надеюсь, скажут когда-либо другие.
    Отец Николай преподавал в семинарии с перерывами, переключаясь исключительно на приходское делание. Замечателен был союзом с супругой, которую обрел в тяжкие военные годы на чужбине, и сохраненной взаимной любовью. Матушка пела в церковном хоре, выросшие дети – одаренные музыканты. Сам протоиерей Деснов, несмотря на перенесенный обширный инфаркт, вернулся в преподавательский строй, совмещая этот труд со служением на приходе.
    Неполным было бы это краткое описание без низкого поклона и памяти в семинарских анналах (лат. annalis – годовой, касающийся лет – летопись) тем семинаристам, что «не щадя живота своего» трудились над благоустрое-нием семинарии и Успенского монастыря, исполняли обязанности шоферов, слесарей, водопроводчиков, дежурных, сопровождающих иностранные делегации, преподающих в воскресной школе при семинарии et cetera... Смогли бы мы обойтись без наших добросовестных помощников? С другой стороны, навыки, приобретенные в школе, пригодились ее выпускникам в жизни, и они стали профессорами духовных академий, ректорами семинарий, замечательными строителями создаваемых храмовых зданий (когда это стало возможным), секретарями епархиальных управлений, сотрудниками ОВЦС Московского Патриархата, начальниками православных духовных миссий, подворий, храмов за рубежом (пригодился опыт работы с иностранными делегациями), наконец, пастырями Церкви. Церковно-славянский словарь так определяет это слово – пастух, руководитель духовной жизни, попечитель, промыслитель. Как же измерить высоту пастырского служения, если слово «пастырь» употребляется и в отношении Божественного нашero Главы и Господа Иисуса Христа? Многие архиереи по праву называют Одесскую семинарию своей alma mater, слава школы в ее учениках.
    Немного лет в семинарии, ее преподавателем и инспектором был протоиерей Валерий Васильев, выпускник МГИМО, престижного тогда вуза страны, резко поменял блестящую карьеру дипломата на тернистый путь пастыря и стал священником. Конечно, такой поворот не устраивал соответствующие властные структуры. Имевший прописку и жилье в Москве стал изгоем. Место священника нашлось в Хабаровске, где Васильева быстро заметили верующие, благодаря его аскетическому житию. Инспектором протоиерей Васильев был отменным. Пожалуй, строг, но менее, чем к себе. Подавал всем пример исполнения семинарского устава, постоянно работал над собой. В небольшой комнате, где он проживал, было более, чем скромно. Вероятно, его можно назвать пуританином (лат. рurus – чистый), если бы он не был христианином. Глубоко нравственный человек, хотел и в других насаждать семена нравственности и часто не находил благодатной почвы. Промысл Божий призвал отца Валерия к высокому архипастырскому деланию. Отца Валерия не могли не заметить, а узнав, вызвали в Москву, к Патриарху. Инспектор мило посоветовался со мной, бывшим тогда ректором, как будто испрашивая согласия на новое служение. Четыре буквы в одном слове – такт – соединенные они предполагают высокую гармонию. Приняв монашество с именем Иннокентий и рукоположение в высшую степень священства, новый епископ возвратился в Хабаровск, как управляющий громадной по обширности земель, но не по числу храмов, епархией.
    Сегодня епископ Иннокентий экзарх Московского патриархата и пребывает в Париже.
    Говоря о семинарских наставниках и тружениках в духовной школе, не могу не упомянуть добрыми словами бывшего в 70-е годы несколько лет экономом ОДС (Одесской Духовной Семинарии) архимандрита Бориса Никитюк. Говорят, что из песни слова не выкинешь, из баллады об Одесском рассаднике духовного просвещения нельзя исключить песнь об этом превосходном человеке, монахе и мудреце. Неоднократно в литературных зарисовках возвращался к образу отца Бориса. Почаевский монах, эконом Лавры, эконом Успенского Одесского монастыря, его наместник, последние годы жизни был казначеем и членом духовного совета славной Одесской Большефонтанской обители. Умер на первый день Пасхи. Труженик, не мыслящий себя без ежедневного пребывания в храме и на послушании. Не житие пишу, но иначе, как восторженных эпитетов подобрать к его портрету не могу. Светского образования почти не имел, а постиг книгу жизни, ее смысла так, как будто водил для него перстом по страницам бытия ангел Божий. В последние годы тяжко передвигался. Архимандрит погрузнел, но, казалось, это доброта и мудрость в нем расширяются. Мог дать ответ каждому вопрошающему. Заочно сдал экзамены за семинарский курс. С чувством любви и благодарности вручал новому выпускнику диплом об окончании духовной школы. Несмотря на то, что архимандриту трудно было ходить даже с палочкой, путешествие по землям Грузии, просвещенной трудами святой равноапостольной Нины, совершенное нами втроем (вместе с Наталией Петровной), было легким и запомнившимся. Незабываема встреча двух старцев – митрополита Грузинской Церкви Зиновия и архимандрита Бориса. И старцами их не по годам называешь. Эти монахи были молоды духом. Груз прожитых лет не довлел над мыслями и образом жизни бывшего монаха Глинской пустыни, ныне митрополита, и монаха древней Почаевской Лавры, ныне наместника Успенской обители. Это они помогли нам, неокрепшим духом, осознать сакраментальность (лат. sacramentum – святость) служения на месте упокоения просветительницы Грузии, где антиминсом служат святые ее мощи. Далекое горное селение стало духовной материнской пуповиной, соединяющей земные и небесные обители. Эмпиреи Духа не мешали отцу Борису быть одновременно духоносным и замечательно земным в самом высоком понимании этого эпитета. Слово отца Бориса всегда было веско и со значением. Он любил говорить почти приточно, разбавляя речь тонким украинским юмором. Свет невечереющий озарял мудреца. Щедро делился архимандрит его лучами с каждым добро приходящим. Не могу представить монастырский парк, аллеи, вход в Патриаршую резиденцию, монастырский берег, который ласкали (не всегда) волны Черного моря, без его примечательной фигуры с неизменной палочкой с набалдашником. Ныне чаще вспоминается Костандиевский монах у врат Успенской обители и сирень. Отец Борис любил цветы и знал о них многое. Погребен архимандрит Борис на монастырском кладбище своей последней земной обители.
    Если вспомнили эконома семинарии, то продолжим чреду игуменом, а затем архимандритом Серафимом Гачковским. Обрел его митрополит Сергий в Краматорске, где игумен настоятельствовал в храме. Рачительный хозяин полюбился всем в шахтерском граде, где сумел взрастить на маленьком земельном наделе у своего домика переливающейся радугой озерцо различных цветов, да и в домике у него все дышало уютом и благожелательностью, как и его мать с замечательным именем и отчеством – Фелицитата Марианновна. Прямо-таки классический персонаж великого драматурга Островского Александра Николаевича (1823-1886). Она была лучиком света. Маленькая, сухонькая, подвижная, добрая, вся для сына и людей к нему приходящих. Несколько лет был отец Серафим семинарским экономом и преподавателем, т.к. окончил академию. Заботился о разросшемся хозяйстве всемерно. Вскоре и под семинарскими окнами поднялись диковинные цветы. Хозяйственный человек был. Много вложил труда и забот в возведение нового семинарского корпуса. А потом? Хиротонисали во епископы и направили в Алма-Ату, где и умер. Запомнился добродушием, быстрым, несмотря на полноту. Совершенно не напоминал внешне укра-инца – этакий блондин с голубыми глазами. Жарко ему было в знойном городе, «отце яблок», страдал диабетом.
    С другим экономом архимандритом Иоанникием Кобзевым семинарию связывали многие годы. Ваня Кобзев – наш ученик. Прислуживал за столом у Святейшего Алексия, стал иеродиаконом. Был смиренен, тих и послушлив. Поистине: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. Окончил Московскую Академию, возвратился в Одессу преподавателем и экономом. Хозяйственные дела отвлекали постоянно от преподавания, семинаристы его любили и понимали. Через годы смиренно принял перевод из Одессы в Измаил благочинным и настоятелем тамошнего собора. Многое сделал в хозяйственном отношении и там. Через два года Измаильского бытия определен и хиротонисан во епископы Луганской епархии. Ныне архиепископ. Кстати, это он рукоположил монаха Иону в священный сан, провидя его признание многими одесскими верующими. Ныне архимандрит Иона знаем не только в Успенском монастыре.
    О труде многие думают, что знают гораздо больше, чем молитве, но так ли? Свободный труд – страж добрых дел, а праздность – гибель душе. У кого дело в руках, у того половина горя в душе. Праздность изнурительна, потому и начертали на своем мысленном гербе: молись и трудись. Среди тружеников школы отмечу немногих, хотя многие способствовали успешному течению ее учебного и воспитательного делания. Всем им поклон, но особливо монахине Софии, нашей незаменимой в келарских (греч. kellarios – хранитель и распорядитель монастырских запасов) делах Паше (так звали матушку до пострижения). Конечно, у нее были помощники из семинаристов, даже заведующий трапезной – семинарист, но трудов у нее было много. Из своей полуразвалившейся комнатки под соломенной крышей на Большом Фонтане она перебралась в маленькую комнатку-келью при трапезной и была здесь ежедневно и еженощно. Помещение трапезной в семинарии было превосходное. Насельники монастыря отдали свою превосходную трапезную с колоннами и расписанными под мозаику стенами, а сами переселились в небольшое помещение при Никольской церкви монастыря. Число насельников невелико, а семинария разрасталась. Матушку Софию, или Пашу, семинаристы передавали друг другу в изустном сказании, добавляя незамысловатый стишок: «Матушка Паша нас кашей кормила, и мы ни ее, ни кашу не забудем: все равно есть кашу будем». Но были времена, когда в «злое» лето переселения мы «варганили» что-нибудь для всех нас, невольных беженцев, в котле среди кустов семинарской сирени. И тогда было вкусно.
    Матушка София не постарела с годами, а с 1961 года много воды утекло, делегаций прошло, приемов в нашей трапезной, да и актовых дней к сорока подбирается.
    Когда пришла возможность открыть воскресную школу в Одессе – первой это сделала духовная семинария. Настоятели и приходские советы городских церквей вначале «жались», говорили, что у них нет помещения и людей. Первые годы в нашей воскресной школе было до 250 человек, разбитых на возрастные группы. Преподавали в воскресной школе семинаристы. Здесь осваивали первую педагогическую практику стоящие ныне у кормила большого корабля – духовной семинарии. Многие из преподававших семинаристов ушли на приходы, но и храмы нуждаются в образованных пастырях, как мы говорили: «могущих дать утверждение в нашем уповании (вере)».
    Сколько помню семинарию – вижу в ней за столом машинистку Александру Федоровну Хоба. Да, как не видеть, если она начала свою работу сначала в Епархиальном Управлении молоденькой девушкой еще при епископе Сергие (Ларине) работала там и при Архиепископе Никоне, а затем перешла к нам. Александра Федоровна ассоциируется всегда с «Undervudom», если не допотопной, то по крайней мере машинкой времен Керенского. Насколько прочны немецкие изделия! Никакие убеждения сменить печатный станок на более современный не имели успеха у Александры Федоровны. Печатала она «вслепую» и так, что диву даешься: страницы печатного текста вылетали, как вороны в октябре с деревьев на Пушкинской улице. С ней мы напечатали черновой вариант моей первой книжки, причем Александра Федоровна приговаривала: «И зачем вам это нужно, хотя что тут особенного – сел и написал». Александра Федоровна не пропустила ни одного утреннего акафиста у Касперовской иконы в Кафедральном Соборе и ни одной панихидыы по Архиепископу Никону. Из Одессы никогда и никуда не выезжала: вроде обета дала. В последнее время почти совершенно ослепла. Пришлось уйти из семинарии.
    Можно вспомнить как преподавателя и Ивана Черниенко. Знал его еще воспитанником нашей школы, увлекался философией. У Черниенко было серьезное увечье: в детстве с мальчиками нашли оставшийся с военных лет не то патрон, не то небольшой снаряд. Разобрали находку, она и взорвалась. Иван лишился глаза. Сделали довольно хорошо протез. Почти незаметно, только голову иногда склонял по особенному набок. По окончании академии вернулся в семинарию преподавателем. Преподавал довольно успешно, семья не сложилась, Черниенко стал священником и переехал в Киев, где служил в Кафедральном Соборе. Жена не поехала на новое место жительства, осталась с мальчиком в Одессе. Прекрасно помню, как на вопрос: «Как твоя фамилия» смышленый карапуз произносил: «Чичикака». Переиначил. Ныне совершенно взрослый человек с высшим образованием. По стопам отца не пошел, а протоиерей Черниенко умер. Приезжали студенты из Киевской семинарии, затем академии и как-то произнесли: «Умер наш старец отец Иоанн». Переспросил, не поверил, что несколько чудаковатого, смешливого, молоденького священника величают старцем. Подсчитал года. Увы, можно.
    Несколько слов о иеромонахе, затем игумене, потом архимандрите Палладии (Шиман). Окончил Московскую академию, поступил в семинарию преподавателем при архиепископе, затем митрополите Сергие. Ректором школы был тогда архимандрит Агафангел (ныне митрополит Одесский). Был секретарем правления семинарии, хотя особенной грамотностью и стилем изложения не блистал. По природе добрый. Архимандрит Агафангел часто над ним подтрунивал. Получалось естественно и не вызывало ни у кого раздражения. В то время ректор по вечерам иногда «заводил» импровизированный хор. Пели подходившие семинаристы задушевные русские и украинские песни. Молодые спевшиеся голоса звучали согласно на Большом Фонтане. С годами, став архимандритом и инспектором семинарии, Палладий погрузнел и погрознел. Многим воспитанникам, особенно нарушающим дисциплину, это не нравилось. Иногда и рвение к утверждению дисциплины бывает «не по разуму», эмоции захлестывают, терпение иссякает. Кто-то в отместку, сняв портрет архимандрита со стены в коридоре, где образовалась в то время портретная «галерея» из фотографий ректоров и инспекторов семинарии, вывесил его на высоченной трубе кочегарки ближнего интерната: почти повторив «подвиг» Яши Гордиенко. Семинарский народ просыпается и смотрит на диво: в соседнем дворе, огороженном от нас стеной, высоко в небе на трубе, из которой плывет черный дым, красуется портрет Палладия. Веселье, переходящее в хохот присутствующих зрителей. Доброхотных охотников снять злополучный портрет долго не находилось, наконец, посулы возымели свое. Но в историю школы этот анекдотический случай вошел, правда не представили тогда снимок (сфотографировали событие снятия портрета) для книги рекордов Гиннеса. Архимандрит Палладий прославился еще любовью к примерке и пошиву ряс и подрясников, естественно, для своей персоны, и собиранию наперсных крестов с украшениями: разослал архиереям письма с просьбой пожертвовать ему таковые. Откликнулись. Надо отдать должное хиротонисанному: когда пришло время уезжать из Одессы, часть крестов подарил насельникам монастыря и преподавателям семинарии в сане. Говорилось же, что по природе Палладий был добрым, но удалялся вдохновенно от истины (привирал) постоянно. «Натура такая». Архиерейская карьера его не заладилась. Был в запрещении, а затем и умер.
    Замечательным экономом, способным преподавателем был переведенный в семинарию из Московской академии архимандрит Елевферий. Истинный монах. Совершенно бескорыстный и, можно сказать, беспорочный. Скажут скептики: «сделал его святым пишущий». По прошествии лет и сегодня не могу найти трещинки в этом человеческом сосуде. Ни перед кем не гнулся, никогда не был «тростью, ветром колеблемой» и в то же время совершенно земной, мягкий, милый и добрый. Его пригласили от нас в родные края – Киев, наместником великолепной Киево-Печерской Лавры. Архимандрит колебался, говорил вечное «несть пророка в своем отечестве», спрашивал совета. Казалось, такому кораблю, смею утверждать, «исполину духа», плыть да плыть в безмерном океане Христова делания, потому и ответствовал: «Отрываем от себя большую часть нашего семинарского сердца и отпускаем с миром, прося Ваших молитв у рак преподобных Лавры». Не так цветисто сказал, но так думал и сетовал по поводу отъезда настоящего «гражданина Неба». В Киеве отец Елевферий исполнял обязанности наместника Лавры несколько лет, потом уехал, да так тихо, что никто и не знал куда. Прямо-таки современный святой Тихон Задонский! А как иначе скажешь? Тот также оставил славную Воронежскую кафедру и удалился в тихий Задонск, откуда по прошествии сотен лет светит всем светом невечереющего своего подвига. В сокровищницу праведников отечества нашего архимандрит Елевферий подливает елей благих дел и молитвы, оттого еще ярче горит неугасимая духовная лампада.
    После архимандрита Елевферия экономом семинарии стал архимандрит Филипп Стецюренко, также птенец из гнезда Троице-Сергиевой Лавры. В Московской семинарии отец Филипп преподавал, как и в нашей духовной школе после перевода под сень Успенской Одесской обители. Скромнейший и обаятельнейший человек, монах по призванию. Думалось: нелегко ему будет входить в экономические передряги, да и сам архимандрит отказывался. Утвердили. Замечательный эконом получился, потому что отдавал себя делу, которое зовется послушанием. Если сегодня ему церковным начальством предложено будет исполнять то или иное послушание – будет истово трудиться. Надо отметить, что все Лаврские (Сергиевой) птенцы, и став духовными орлами, спешили под ее сень, на краткое время, когда предоставлялась возможность. Молились у раки преподобного Сергия, исповедались у своих духовных отцов и насыщенные неземной пищей, словом утешения и духовной поддержкой возвращались к месту послушания.
    Отец Филипп ни свет, ни заря обходил семинарское хозяйство, готовил все необходимое для послушания назначаемых для него воспитанников, был неусыпающим нашим ангелом-хранителем. Когда он отдыхал в своей маленькой келье при семинарии – одному Богу известно. Ныне не эконом, но продолжает преподавать и служит священником в Михайловском женском монастыре. Недавно похоронил любимую мать, жившую с дочерью в Крыму. До сих пор тихо плачет. Все такой же благостный и до самоуничижения скромный. Пример для подражания всем, избравшим стезей иноческое делание и пастырство.
    В чреде семинарских экономов недолгое время обретался и архидиакон Борис с замечательной фамилией Бален-де-Балю (так он писал). Окончил Одесскую семинарию, поступил в нее из глубин Херсонских, где проживал Борис очень бедно со своей матерью. По окончании семинарии стал насельником, а затем архидиаконом Троице-Сергиевой Лавры, обладал замечательным баритоном, музыкальностью, певческим талантом и физической красотой. Что-то не заладилось у него после многих лет Лаврского послушания, прибыл к нам. Открылись, кроме талантов церковного делания, и хозяйственные способности, вел у нас и богослужебную практику в клиросных группах. Это ответственная и трудная работа – послушание. Наш русский парижский «француз» Николай Алексеевич Полторацкий говаривал: «Подумать только, принадлежать к славному герцогскому роду, высшей дворянской французской знати, и не знать ни одного слова своих предков. Неисповедимы пути Промысла Божия». Архидиакон не кичился своим дворянским достоинством, лишь с улыбкой вспоминал, что фамилия его была «притчей во языцех» среди херсонских аборигенов, которым и он стал. Умер архидиакон Борис Бален-де-Балю молодым, в расцвете сил. Отказало сердце. Все-таки он успел всемерно поучаствовать в хозяйственной деятельности духовной школы, как и в подготовке к нескольким ее годичным Актам. Возвращаюсь более подробно к этому событию в жизни семинарии. Годичный акт 13 декабря, в день памяти апостола Андрея Первозванного, был смотром всех наших сил. Это не было фальшивой декорацией, «Потемкинской деревней» – Акт в духовной школе праздник души, публичный показ наших достижений, а таковые были за прошедший год. Акт – это и богословская актовая речь – слова представителей всех духовных школ (их тогда было немного), присутствие в семинарии именитых архиереев (многие из них по праву называли ее alma mater), их служение в храме обители и семинарии, добрые приветствия и памятные дары (мы всегда одаривали, чем могли). К годичному Акту тщательно готовились наставники и учащиеся. Собирались внутренне и внешне. Гимн святого Амвросия Медиоланского «Тебе Бога хвалим...» торжествующей песней любви и милости Господа звучал не только единожды в храме, но переполнял многие часы, а то и дни, наши сердца. Звуки этого гимна выносили все чужеродное восторженному состоянию духовного экстаза и вдохновения. Акт был нашими крыльями, на которых мы долго парили в эйфории, поистине мистического восторга. Акт был лечебницей духа, поднимал ослабевших чувствами. Что может быть слитнее и крепче, возвышеннее и любвеобильнее, чем поддержка друзей, единомышленников. Мы становились одним живым организмом, когда семинарский хор после предшествующих тяжких трудов подготовки показывал свое искусство, пылая воскрыленными душами и сердцами.
    Мало освещено, а может быть призабыто, непосредственное участие семинаристов в различного рода конференциях, симпозиумах, собеседованиях. К нам приезжали не только высокие церковные делегации, возглавляемые первоиерархами и видными митрополитами различных автокефальных (самостоятельных) православных поместных церквей, не только видные общественные и политические деятели, но и студенты богословских факультетов разных стран. Семинария стала членом Синдесмоса, всеправославного братства молодежи мира. Наши мальчики становились вдруг (вдруг ли?) настоящими зрелыми мужами науки, достойно представлявшими православную богословскую мысль. Настоящие диспуты разгорались в собеседованиях между студентами. Зерна семинарских знаний давали обильные всходы. Это ныне привыкли к человеку в рясе. Многие десятилетия атеистическая пропаганда и карательные меры государства, именуемого «страной Советов», делали свое дело. Люди, его творящие, говорили, что они проповедуют гуманизм, равенство и братство, но это была лишь ширма, за которую удобно было спрятаться перед зарубежьем. На местах в отношении всех церквей (не только православной) творился произвол. Не знаю, насколько искренне сегодня изменение мировоззрения у ведающих властью, внешне, по крайней мере, все обстоит благопристойно. Могут спать спокойно и боевые орлы, чернорабочие запущенного маховика насилия и беззакония: все забыто, никто никого не привлечет даже к административной ответственности за поруганные святыни, взорванные храмы, преследование священников и верующих, уничтожение икон (потом спохватились и старались заботиться о «черных досках» только лишь, как о материальном достоянии), все поросло травой забвения (так доживающим мастерам за-плечных дел хочется думать, а нынешние коммунисты открещиваются (не веря в крест) от ошибок прошлого). «Лес рубят, щепки летят» – любили повторять этот вельми расхожий разбойный в звучании молодцеватых «оперов» афоризм.
    Когда потеплело, «ласточки» заглянули и в нашу сторону, оказавшуюся для них родной.
    Первым решился на «контакты» с семинаристами Политехнический институт (обскакали властителей звуков), а затем консерватория. Вскоре, представители других учебных заведений города открылись нашему сердцу. Мы находили со всеми понимание, и в этом прежде всего заслуга наших «птенцов». Пока они сидели за партами, виделось лишь ученическое начало. Они вышли на мирную тропу согласия и даже дружбы. Семинарский хор и хор учащихся консерватории дополняли друг друга в добром соревновании певческого искусства. Мы не оспаривали пальмы первенства. Достаточно было того, что струны наших душ звучали в унисон, не нарушали гармонии – царицы общих концертов в дни семинарских торжеств. Над всеми присутствующими в актовом зале духовной школы была простерта длань Первозванного апостола Андрея, покровителя нашей alma mater, его посох указывал путь к жаждущим воды Жизни.
    На этом можно и поставить точку. Конечно, не все наставники Одесской Духовной Семинарии нашли отражение в немногих строках. Это простительно для пишущего, т.к. представленное не летопись.
Остается сказать трудящимся в ней наставникам: Salve, magister carissime et dilectissime, усопшим – Vale magister, a всем учащимся – Salve, amice, т.е. здравствуйте, друзья.


В начало